Дело Шалита так и не обсуждали, потому что никто не доверял правительству его обсуждать

Гилад Шалит, израильский солдат, был захвачен ХАМАСом в 2006 году и пять лет провёл в плену. В 2011 году его освободили в обмен на более чем тысячу заключённых, многие из которых были осуждены за убийства израильтян. Все эти пять лет вопрос о том, какую цену платить за одного солдата, был самым эмоционально накалённым вопросом в стране.

Я не собираюсь здесь спорить, был ли обмен правильным. Я хочу написать о другом: почему страна вообще не смогла провести это обсуждение и что эта неспособность говорит о системе правления, а не о самом деле.

Вопрос, который существовал

Вопрос был настоящий. У любого государства, у которого есть солдаты, иногда будут и пленные солдаты, и ему нужна политика: что оно заплатит, чего не заплатит и почему. Соображения здесь по-настоящему трудные. Высокая цена возвращает солдата домой и сообщает противнику, что захват солдат — самое выгодное, что он может сделать. Низкая цена бросает человека, которого государство само послало навстречу опасности, и сообщает следующему призывнику, чего он стоит. Освобождённые заключённые снова убивают; солдат, брошенный умирать, — это конкретный человек с конкретной семьёй в вечерних новостях.

Разумные люди могли бы взвешивать это по-разному. Общество могло бы, в принципе, обсудить вопрос до конца и заранее прийти к политике, с которой оно готово жить, — до следующего захвата, когда к вопросу не привязано ни одно конкретное лицо.

Израиль этого не сделал. Вместо этого у него была кампания.

Что произошло вместо этого

Общество подавляющим большинством давило на правительство, требуя заплатить сколько бы ни потребовали. Палатки у резиденции премьер-министра, марши, семья, ставшая национальным институтом. Давление было за один-единственный исход: верните его домой, любой ценой.

Обратите внимание, чем это давление не было. Оно не было результатом того, что общество взвесило перечисленные выше соображения и заключило, что тысяча заключённых — правильная цена. Соображения едва обсуждались. Любого, кто поднимал их публично, считали бессердечным, и обсуждение закрывалось.

Так откуда давление? Вот мой ответ, и именно из-за него я считаю это дело достойным того, чтобы о нём писать.

Общество не доверяло правительству, что оно само поступит правильно, и у него не было никакого способа участвовать в решении, кроме как кричать за одну его сторону. Если вы не можете участвовать в решении и не доверяете тем, кто будет его принимать, единственный ваш рычаг — давление, а давление работает только тогда, когда оно однонаправленно. Нельзя выйти на марш за «взвесьте всё как следует». Можно выйти только за «верните его домой».

Недоверие делает обсуждение невозможным

Это общее положение, и оно выходит далеко за пределы одного солдата.

Представительный режим просит общество доверить ему трудные решения, а затем принимает решения, которым у общества есть причины не доверять. Правительства обменивали заключённых в угоду политическому моменту, оставляли солдат в плену, когда обмен был неудобен, и платили цену по причинам, не имевшим ничего общего с солдатом. Общество это знает. Его недоверие заслуженно.

Но у недоверия есть цена, которую редко называют. Общество, которое не доверяет своему правительству, не может обсуждать, потому что обсуждение требует веры в то, что по его итогам поступят честно. Зачем взвешивать соображения, если подозреваешь, что решение будет принято на других основаниях? Лучше давить изо всех сил за тот исход, который ты хотя бы видишь, и пусть скрытые расчёты правительства сражаются с твоим видимым давлением.

Вот чем была кампания за Шалита. Это была не моральная позиция. Это был рациональный ответ на систему, не оставлявшую людям другого хода.

Что изменило бы прямое решение

Предположим, что вопрос был бы в руках общества. Не одно это дело, а политика: что государство платит за пленного солдата?

Давлению некуда было бы деться, потому что давить было бы не на кого. Общество решало бы само за себя, а общество, которое решает само за себя, вынуждено смотреть в лицо компромиссам, ведь оно не может переложить их на правительство, которое потом можно обвинить. Доводы, которые нельзя было произнести во время кампании, — о сдерживании, об освобождённых заключённых, о следующем захвате, — пришлось бы произнести, потому что кому-то пришлось бы за них голосовать.

Я не знаю, что решило бы такое общество. Оно могло бы решить платить любую цену; у общества есть свои причины, и оно имеет на них право. Но оно решило бы сознательно, и решение было бы решением страны, а не уступкой, вырванной у правительства людьми, которые полагали, что иначе оно поступит неправильно.

Конец недоверия — начало обсуждения. Израиль пять лет не мог обсуждать дело Шалита, и причина была не в том, что израильтяне неспособны к моральному рассуждению. Причина была в том, что система не давала им оснований верить, что их рассуждения будут что-то значить, а человек, чьи рассуждения ничего не значат, перестаёт рассуждать и начинает кричать.