У нас нет системы распределения богатства, и мы не можем этого признать

Вот утверждение, которое я считаю верным и которое почти никогда не произносят прямо: люди не знают, как распределять между собой собственность, товары, услуги и деньги. У нас есть устройства. У нас нет системы, которую кто-либо мог бы защитить исходя из первых принципов.

Интересна не сама мысль. Интересна наша неспособность произнести её вслух.

Цены нас не спасают

Стандартный ответ: механизм у нас есть — система цен, — и она решает задачу распределения лучше любой спроектированной альтернативы. Аргумент Хайека о рассредоточенном знании действительно силён, и я от него не отмахиваюсь.

Но заметьте, чего цены не делают. Цена не отражает объективную ценность, потому что объективной ценности не существует. Есть спрос и предложение, а цена — точка, в которой они сейчас встречаются. Это факт о рынке в определённый момент, а не измерение стоимости.

А правила спроса и предложения отчасти — правила случая. Если товар трудно поставлять — потому что он требует редкого сырья, или неповторимого положения, или просто потому, что кто-то пришёл первым, — единственный поставщик может удерживать монополию очень долго. Цена тогда отражает это положение, а не какую-либо редкость или вклад.

Мы принимаем законы против монополий. Они часто не исполняются, а интересные монополии — обычно те, которых закон не признаёт.

Чего я не говорю

Я хочу предупредить очевидное неверное прочтение. Это не аргумент в пользу социализма. Плановые альтернативы опробовали в огромном масштабе, и они провалились именно в задаче распределения ресурсов — по причинам, которые Хайек назвал ещё до того, как они провалились.

Аргумент уже и, по-моему, на него труднее ответить.

Настоящая претензия

Защитники рынков поддерживают их как лучшую систему из опробованных. Это обоснованное утверждение, и я склонен его принять.

Но посмотрите, что происходит дальше. Установив, что это лучшая из доступных, они останавливаются — и огромные проблемы лучшей из доступных систем остаются неосуждёнными. Признание того, что она распределяет плохо и это можно конкретно показать, что она вознаграждает положение так же охотно, как вклад, что у неё нет ответа для того, кто родился без способностей, которые можно продать, воспринимается как нападение, а не как описание.

Это общий тип ошибки, а не экономический. Остановившись на лучшем доступном ответе, мы систематически преуменьшаем его недостатки и преувеличиваем недостатки альтернатив. Сравнение было законным; вывод из него — что победитель, следовательно, достаточно хорош — не следует.

«Лучший из доступных» и «достаточно хороший» — разные утверждения. Мы доказываем первое и провозглашаем второе.

Почему мы не можем этого признать

Это связано с чем-то, что лежит глубже экономики.

Мы в ужасе от жизни в мире, где на базовые вопросы нет устоявшегося ответа, спущенного откуда-то сверху. Смысл жизни, правильный способ устроить общество, что положено человеку — мы хотим, чтобы у этих вопросов были ответы, существующие независимо от нас.

Мы ненавидим неопределённость, а признавать незнание ненавидим ещё больше. Вот почему научная революция пришла так поздно и распространялась так медленно, а среди широкой публики, пожалуй, и вовсе не укоренилась: наука по своей сути — о неопределённости. Это метод ошибаться контролируемым образом. Большинство людей этого не хотят — ни в физике, ни где-либо ещё.

Экономика — та область, где это нежелание обходится нам дороже всего, потому что экономическое устройство — именно то, что мы действительно могли бы изменить, если бы признали, что не знаем, что делаем.

Что дало бы признание

Мы всё ещё ждём, когда научная революция дойдёт до экономики, — не больше математики, которой хватает, а эпистемической позиции: это наше нынешнее лучшее устройство, вот его известные типы отказов, вот что мы пробуем дальше, и вот что опровергло бы нашу уверенность.

Такая позиция доступна. Именно так мы обращаемся с медициной, которая тоже имеет дело с системами, слишком сложными, чтобы смоделировать их полностью, и где ошибка убивает людей. Медицина умеет говорить «это лучшее лечение, какое у нас есть, и вот как оно не срабатывает», не скатываясь в нигилизм.

Экономика могла бы говорить то же самое. Нельзя исправить систему, которую не разрешено называть сломанной.